Николай Юрьевич Романов

«Виленин Клинов и конъюнктура»

Предмет со звучным названием «Конъюнктура мирохозяйственных рынков» у нас преподавал маститого вида заслуженный профессор, «доктор конъюнктурных наук» Виленин Георгиевич Клинов. Как преподаватель он никуда не годился, как лектор – тоже, как специалист – тем более. В большом, сером, пропыленном и совершенно бесцветном, как и сам его автор, библиотечном учебнике, некогда изданном под его редакцией, на титульной странице вовсю красовалась надпись, сделанная еще в стародавние времена кем-то из наших особенно эмоциональных предшественников: «Коллеги ! Эта книга – не учебник, а бред сумасшедшего, страдающего размягчением мозга, не имеющий ничего общего с конъюнктурой ! Кто только присвоил этому субъекту ученую степень доктора наук !?» С указанием года и курса, когда была сделана эта «дарственная» надпись. Следом за ней чинно следовали выведенные разными чернилами и почерками еще около десятка подписей и «рецензий» на ту же самую тему уже от более поздних поколений студентов, которым также приходилось готовиться к экзамену у Клинова по этой самой книге, - общий смысл которых сводился к словам «Полностью поддерживаю !», «Солидарен с коллегами !» и «Согласен с высказанным мнением !».

Впрочем, подобного рода рецензии на его труд автора учебника волновали мало, как, полагаю, и все остальное, что происходило в окружавшем его «не конъюнктурном» мире. Входя в аудиторию для прочтения очередной лекции или проведения семинарского занятия, которые у него в равной степени ничем друг от друга по содержанию не отличались, он первым делом оглядывал присутствующих несколько удивленным, всегда бессмысленным и ничего не выражающим взглядом, словно желая убедиться, что ему не померещилось и что он попал именно куда следует, и что это - мы, и что мы действительно пришли на его занятие, затем бросал на стол свой неизменный старый потертый советский «министерский» портфель «бегемот», с шумом опускался на стул, грузно наваливался на печально скрипящий под его весом стол и безо всякого вступления начинал негромко вещать, близоруко смотря все это время на сложенные перед собой руки. Делал он это настолько профессинально и отработанно десятилетиями преподавательской деятельности, что даже сидевшие с ним нос к носу студенты не могли разобрать в этом потоке бессвязной болтовни ничего, кроме повторявшегося с шаманским упорством слова «конъюнктура». 

Редко кому даже из самых усердных учеников удавалось записать за ним за весь курс больше половины страницы текста, включая, разумеется, название самого курса и ФИО преподавателя. Все остальное содержание его выступлений так и оставалось для всех полнейшей тайной и загадкой за семью печатями. И все лишь с нарастающим паническим ужасом ждали того момента, когда придет время «расплаты» на экзамене, по которому ровным счетом никто не знал, что отвечать. 

В равной степени, как из преподавателей, так и из наших старших по возрасту и опыту коллег никто так и не мог дать внятного ответа на вопрос, почему и за какие заслуги его держали в нашем институте, да еще и всячески подобострастно выражая перед ним всевозможный пиетет, поскольку толку и пользы от его лекций и занятий было во все времена ровным счетом никакого, - с чем соглашались абсолютно все. Наиболее продвинутые готовились сами, предварительно выпросив на кафедре, где он представительствовал, список экзаменационных вопросов за прошлый год, затем старательно по библиотекам и учебным лабораториям подбирая небходимые соответствия тому, что предполагалось отвечать, - всегда панически боясь в итоге оказаться лицом к лицу с его любимым и неожиданным «А ведь я говорил вам об этом на лекции !». Причем, что именно он говорил, в каждом конкретном случае так всегда и оставалось «загадкой за кадром». 

По итогам многочасового с ним общения на лекциях и семинарах ни один из студентов к моменту начала экзаменационной сессии так и не был в состоянии внятно сказать даже то, что же такое это за «зверь», скрывавшийся под звучным и многобещающим наименованием сей учебной дисциплины. Поэтому, каждый экзамен превращался в самую настоящую и самую большую пытку для всех без исключения поколений его участников с нашей стороны, за все время обучения в институте. Тем более, что Клинов (как и соперничавший с ним по бессмысленности лекций и семинаров профессор Абрамишвили с Кафедры экономической теории) категорически отказывался кому-либо делать поблажки и узнавать в лицо даже тех студентов, котрые не пропустили ни одного его семинарского занятия и лекции, сидя, что называется, буквально напротив него, и силясь уловить хотя бы какие-то рациональные черты в том монотонном бухтении, которое он выдавал на своих занятиях. 

Однако, даже у этого весьма странного во всех отношениях преподавателя и человека все-таки было в душе некое подобие чувства юмора, когда уже как-то весной, в процессе уже давно ставшего привычного всем монотонно-непонятного дремотного словоизвержения он вдруг сравнительно внятно произнес: «Все, кто меня сейчас слушает, оставайтесь на месте !» После чего неожиданного для всех громко скомандовал: «Аудитория, встать !» Сидеть на своих местах осталось всего четыре человека. Которые не то серьезно слушали его выступление и потому слышали то, что он сказал, не то просто слишком глубоко спали, чтобы сразу принять надлежащее решение о том, что им следует делать. 

Вот эти четверо счастливчиков и получили единственные на всем курсе на его экзамене оценку «отлично» «автоматом». Всем же остальным, как тогда было принято говорить в нашей среде, пришлось разными способами «выходить из положения».

Николай Ю.Романов

----