Николай Юрьевич Романов

Николай Ю.Романов ("Из неоконченных мемуаров")

Как, однако, любопытно временами складывается жизнь профессионального мемуариста или хотя бы самого простого и ничем не выделяющегося из толпы уличных обывателей человека, решающего в какой-то момент своего земного существования все-таки «взяться за перо» в современном понимании этого вопроса и начать оставлять для потомков что-либо из своей местами некогда весьма бурно прожитой жизни, - достойное того, чтобы об этом было упомянуто на страницах летописной книги судеб истории достойных представителей всего рода человеческого.  

Вот почему, как это ни парадоксально, но вновь и вновь возвращающийся ко мне во снах и в воспоминаниях Афганистан не просто просил, а буквально требовал, чтобы я не только ничего не забыл, но и просто бы написал бы и о нем тоже, - всякий раз вытаскивая у меня из памяти те эпизоды пребывания там, о самом существовании которых я уже даже больше и не догадывался за их давностью, - старательно откладывая это дело на потом, что в итоге, как я понимаю, и заставило некоего верховного духа «эгрегора» этой страны пойти на крайние меры и весьма недвусмысленно напомнить мне о ее существовании, равно как и о моих существующих по отношению к ней мемуарных обязательствах. Организовав туда своего рода еще один мемориально-экскурсионный тур, чтобы потом мне было уже совсем никак не отвертеться от необходимости написать об Афганистане хотя бы что-то совсем небольшое, но что в дальнейшем могло бы стать основой для чего-то большего. Коль скоро, как любил говорить по случаю в моем лице святой отец Бенедикти: «Стоит лишь дать волю воспоминаниям, как память не заставит себя упрашивать, - ведь кому, согласитесь, приятно столько времени лежать по пыльным чуланам, чердакам и сундукам нашего забвения ?» Так же было и в этом случае.

Как всегда, уже под завершение срока истечения очередного контракта, когда всем уважающим себя людям в обычной обстановке только и остается, что сшивать папки со скоропостижно закрываемыми делами и реализуемыми проектами, передавая их своим преемникам, а также считать дни до своего последнего визита в местный отдел кадров и в финансовую службу бухгалтерии, - в этот раз тоже ровным счетом решительно ничто не предвещало не только никаких больше командировок, но и вообще каких-либо перемещений по миру, которые и так-то последние полтора года были для меня существенно ограничены и отравлены разными эфемерными эпидемиями, бдительностью скучающей на пустых улицах полиции и местных осведомителей, а также необходимостью соблюдения ровным счетом ничего не значащих в случаях подобных заболеваний сугубо бутафорских мер медицинской предосторожности.   

Однако бесстыдница-судьба даже в этот заключительный месяц моего пребывания на работе перед началом летнего сезона распорядилась как всегда иначе и как всегда по-своему, в результате чего по ее чисто женский прихоти мне вновь совершенно неожиданно для себя и к удивлению окружающих пришлось отправляться в путь, да еще и в такой регион, который традиционно никогда не относился к сфере моей профессиональной компетенции, но по которому я, - как и почему-то все «шурави» уже ставшего старшим поколения, - считаемся в процветающей Европе непризнанными специалистами первой категории. 

Впрочем, местных европейских жителей и работников из их числа тоже в этом плане бывает легко понять, ведь крайне экзотический в самой своей природе Афганистан традиционно никогда не считался здесь чем-то особенно привлекательным ни для долгосрочных карьерных соображений, ни даже для краткосрочных командировок, когда требовалось провести в этой стране (пусть даже и в самой цивилизованной и безопасной ее части) срок, хотя бы незначительно превышающий те несколько часов, которые обычно занимает процедура приемки и передачи документов, дорога в аэропорт и погрузка и выгрузка персонала в самолет, вылетающий тем же днем рейсом обратно в какой-нибудь из центров мировой цивилизации. 

Так или иначе, но после того, как один из моих благоразумных коллег из числа местных евреев, - и без того категорически не желавший ни под каким видом отправляться в Афганистан в положенный ему по работе десятидневный вояж, - предпочел даже пойти на такую героически-крайнюю меру как залечь в больницу на операцию с «холодным» (как потом это указали в итоговом эпикризе врачи) аппендицитом, руководству не оставалось ничего другого, как вызывать меня к себе и поставить перед фактом, что мировая цивилизация в очередной раз окажется под угрозой своего полного уничтожения и исчезновения именно в том случае, если я в суточный срок не ознакомлюсь с нашими деловыми проектами в этом регионе и на попутном транспорте не отправлюсь выяснять их работоспособность и текущую реализуемость прямо на месте, - с учетом последних изменений политики США и НАТО в данном регионе, связанных с сохранением присутствия там их войск, которые последнее время начали покидать Афганистан уже настолько опережающими темпами, что пришло время серьезно задуматься также уже и над тем, а не настала ли пора проделать то же самое и с кадровым (и потому, - совершенно мирным и беззащитным) составом представительств иностранных специалистов, присутствующих в этой стране вот уже почти двадцать лет. Коль скоро обстановка последних недель все больше напоминала не некую процедуру организованного вывода солдат, офицеров и их имущества с местных территорий, а прямо-таки их усугубляющееся полупаническое бегство. 

В чем, разумеется, кроме меня просто никому другому разобраться было бы нельзя и совершенно невозможно. По принципу того, что человек я – опытный, с Афганистаном знаком не понаслышке, да еще и неоднократно уже бывал там по линии европейских институтов, и потому, кроме меня возглавить группу наших экспертов во время поездки и взаимоотношений с тамошними аборигенами будет просто больше некому. Тем более, что и сам шеф, ввиду явно неразберихи с тем, что именно происходит сегодня в этом уголке планеты в части безопасности, тоже не горел особенным желанием туда ехать, чтобы получить необходимые сведения не только из первых рук, но и, что называется, самолично. В дополнение, тем более, к тому, что у меня скоро истекает контракт, «и все такое прочее в том же духе», никак не связанное с темой и регионом предстоящей поездки, но зато дающее все основания именно меня и именно туда напоследок отправить.

Переборов в этой связи совершенно неуемно-навязчивое желание дать указание нашей логистической службе отправить меня и коллег вместо Афганистана в какой-нибудь значительно более привлекательный с пляжно-туристической точки зрения «…стан» или просто в уголок более цивилизованного и безопасного местного экзотического мира (откуда бы я потом высылал руководству информацию о ходе своей деловой поездки и соответствующие экспертные заключения, как если бы я был все это время в «стране афгани, талибов и моджахедов»), я отправился оформлять документы, внутренне подсчитывая, сколько времени у меня уйдет хотя бы просто на перебор папок с нашими делами в этом регионе, а даже не на самое поверхностное ознакомление с их многонулевым содержимым. 

К счастью, последнее даже не особенно мне и понадобилось, т.к. наши специалисты по всем уголкам земного шара традиционно весьма исправно делают свою работу, а приданные мне кадры владели информацией ничуть не хуже своего оказавшегося в нужный момент особенно хитроумным шефа, столь внезапно для всех на днях прооперированного в больнице от излишков и прочих рудиментов своего кишечника (кстати, интересно, - какие полипы у него будут вырезать в следующий раз, когда вновь настанет время куда-то ехать из «горячих точек» нашей планеты, ведь даже самый длинный кишечник не безграничен по своей протяженности и сопутствующим ей диагнозам ?).

Как и много лет назад, перед старым зданием аэропорта Кабула, уже давно получившего статус международного, в строительство которого по самым современным (для данных стран) инженерным проектам вложили немало средств несколько влиятельных стран и организаций мира, возвышается высокий железный столб. На нем – более пятидесяти указателей, направленных в разные стороны. На каждом из них – название той или иной мировой столицы на английском и арабском языках и расстояние до нее в тысячах километров. Есть по-прежнему среди них и указатель направления на Москву. Но что самое главное, - у оказавшегося здесь человека невольно возникает чувство, что он находится не где-нибудь, а в самом … сердце мира. Или, по крайней мере, в его центральной части, - уже откуда, подобно длинным лучам, распространяются маршруты даже в самые дальние его уголки. Сердце мира, которое, как и положено сердцу большого организма, так и остается самостоятельным, свободным и никому не подвластным, даже несмотря на все, когда-либо предпринимавшиеся в истории попытки, чтобы им овладеть или его покорить. 

Афганистан – это страна традиций. Традиций, казалось бы, уже давным-давно забытых и похороненных в глубинах памяти, но не медленно воскресающими вновь, стоит лишь вам в этой стране оказаться. Например, едва только лишь усевшись на заднее сиденье автомобиля, поданного нам в международном аэропорту Кабула, первым же моим жестом, совершенно непроизвольно и автоматически, было засунуть руку во внутренний карман костюмного пиджака и звучно щелкнуть кнопкой лежащей там автоматической шариковой ручки. И только лишь мгновеньем позже я сообразил, что сегодня в этом здесь уже просто нет нужды. Ведь автомобиль с водителем-афганцем был не привычным афганским такси, а машиной нашего представительства. Хотя, судя по напряженному выражению его спины и затылка, мой жест произвел таки на него то же самое положительное впечатление, какое он производил на работников его профессии тридцать лет назад.  Дело в том, что щелчок кнопки обычной шариковой ручки абсолютно идентичен по звучанию тому звуку, который издает снимаемый предохранитель или взводимый курок на пистолетах системы Макарова. Чем в разные годы пользовались наши специалисты по всему миру, когда им случалось нанимать машины в самых подозрительных городах и иных населенных пунктах планеты, где неизменно и всегда был высок риск того, что приехать придется вовсе не в то безопасное для европейского человека место, которое вы называете водителю. А уж что там лежит у вас во внутреннем кармане и чем вы там щелкаете (главное, - не делать это особенно часто), ни один даже не самый здравомыслящий водитель не станет.  

Впрочем, в Кабуле и других проезжих городах Афганистана главную угрозу представляют сегодня не столько шоферы такси, сколько сами местные жители, в прямом смысле слова буквально бросающиеся под колеса машины в тех случаях, если те едут достаточно быстро. В результате, на машинах по городам здесь стараются ездить медленно даже самые привычные к быстрой езде по сельской местности лихачи. Поэтому, более быстро к месту назначения себя часто доставляют велосипедисты или любители самокатов, а вовсе не люди «на четырех колесах». Связано это  тем, что в Афганистане еще и сегодня существует поверье, что за каждым человеком всю жизнь ходит нечистый дух. Избавиться от которого можно молитвами, подношениями мечети, а также … иными способами. Одним из которых и является … пробежать перед самой машиной, чтобы автомобиль на скорости сбил не человека, а зазевавшегося или не успевающего увернуться от него беса. Увы, но слишком часто бывает, что как раз бес-то и успевает в такой ситуации увернуться от опасности лучше всего. Да еще и «попутчика» прихватить с собой для компании.     

Что могу сказать ? Перед глазами снова проплывал за пыльным окном машины Афганистан. Прекрасная страна. Прекрасная именно своей ностальгией. Ностальгией по молодости. Со времен которой здесь ровным счетом ничего не изменилось. Все та же выгоревшая на солнце многовековая желтовато-коричневая серая пыль, не менявшаяся здесь еще со времен походов Александра Великого. Все тот же шум и суета переполненных народом в любое время торгового дня городских базаров, те же темные ямы дуканов со своими кажущимися неизменными и совершенно неподвижными вот уже многие десятилетия торговцами в старой и ветхой одежде, которую, судя по ее виду, носили еще их предки, - закутанные в пестрые платки до самых глаз, пристально смотрящих из глубины этих щелей на пришельцев. Те же самые покрытые пылью городские улочки с низенькими беловатыми грубо отштукатуренными домиками, обсаженные чахлыми деревьями и кустами, с едва-едва каким-то чудом пробивающейся сквозь окаменевшую землю и через остатки побелевшего от времени асфальта травой, перемежающиеся никем давно уже не ремонтируемыми пустыми бетонными и кирпичными развалинами и всем тем, что еще осталось здесь из т.н. европейского или советского архитектурного наследия. 

Все здесь, как и прежде, - под слоем скрипящей на зубах коричневатой пыли, в которую превращается, высыхая, даже причудливо разноцветная уличная грязь, - под слоем вечности, под слоем всего того, что некогда было жизнью этих мест, но чему было суждено было однажды все равно стать той самой пылью, из которой временем раньше эа жизнь поднялась на свет и построила свое тело, чтобы затем вернуть назад все то, чем она успела стать в этих местах за время своего где-то короткого, а где-то – ненамного более продолжительного существования. Вновь вернувшись в то, чем она была до этого и завершив тем самым кругооборот цикла своего бытия в этом мире. Вне зависимости от того, были ли это желтые от вечной здешней жары стебли травы, счастливо избежавшие губ изголодавшихся уличных ослов, кора деревьев, ветви кустов или останки того, что некогда в веках было всеми ныне забытыми людьми или сопровождавшими их в безнадежных странствиях животными.    

Все тот же лишь еще собирающийся с силами, но неизменно дующий из этих мест и проносящийся черным вихрем по республикам Средней Азии страшный ветер «афганец», о котором безо всякого на то преувеличения говорят, что это – единственный в мире ураган, который можно попробовать потрогать руками или даже осязать на ощупь, настолько в какой-то момент вся эта перегретая солнцем колоссальная масса несущейся по воздуху раскаленной серой пыли с примесью песка вдруг приобретает прямо-таки вещественное восприятие, словно бы уподобляясь воде и становясь вдруг совершенно мягкой на ощупь, подобно едва осязаемым хлопьям печной сажи или складкам тяжелой материи непроницаемо черного, толстого и шелковистого бархата, - буквально обволакивающего человека своим кажущимся обманчиво приятным, но от того - еще более смертельно опасным, разгоряченным и удушающим зноем, вязко и осязаемо плотно в своем движении обнимая и сдавливая все тело, плотно закрывая рот и нос, не давая человеку дышать, забиваясь под одежду, обжигая кожу, и делая незрячими глаза, - медленно и мучительно убивая непрошеного гостя, словно удушая его в своих сжимающих отовсюду объятиях, как бы и какой стороной ни пытались повернуться к нему обреченный человек или оказавшееся на его пути несчастное животное. Сквозь абсолютный мрак которого лишь где-то далеко вверху сквозь несущиеся струи черного песка и пыли едва-едва просвечивает вишнево-красный солнечный диск, недосягаемый для этого словно бы текущего по земле единым плотным потоком пыльного ветра.

В любой стране Востока рынки и расположенные на них торговые и меняльные лавки являются главным индикатором текущего благополучия в том или ином городе населенном пункте или местности. Если все лавки (или дуканы, как в Афганистане) открыты и идет бойкая торговля, а на рынке – много людей, то можно не опасаться ни террористов, ни военных акций, ни демонстраций и протестных выступлений, ни террористических актов, ни разного рода опасных для вас последствий пребывания в данной местности. Однако, если вы видите, что на рынках много закрытых лавок, это указывает на проблемность ситуации, и в это время следует держаться особенно настороже. Не только на рынке, но и в данном населенном пункте вообще. Ситуация может касаться не только нападения на город какой-нибудь банд-группы, разбоя или иных подобных действий, но и элементарного вброса на его территорию фальшивых наличных банкнот, информация о чем мгновенно распространяется среди торговцев. Разумеется, в тот или иной религиозный праздник могут быть закрыты лавки отдельных групп торговцев, исповедующих ту или иную религию. Однако в целом, “вымерший рынок” свидетельствует об опасности. И в эти дни в город и на рынок лучше не выходить. Хотя на самом деле, “рыночная лихорадка” может продолжаться всего несколько часов, а затем все возвращается на круги своя так же внезапно, как до этого возникла всеобщая паника. Ведь в современном Афганистане, как и тридцать лет назад, у каждой группы – свой главарь, у каждого главаря – свои цели. И их всех объединяет лишь ненависть к тем, кто стоит у них на пути. Но еще большая ненависть объединяет их к тем, к кому они вынуждены обращаться на этому пути за помощью. Чем и объясняется живучесть данной пестрой культуры, в которой во все недавние времена купцы и торговцы ценились и почитались даже больше, чем служители ислама, хотя в древности было наоборот. Поскольку именно последние во все времена были не только религиозными деятелями, служителями мечети, но и учителями и судьями. 

Впрочем, в своем главном качестве они здесь тоже в последнее время не особенно утруждают себя привычной работой за служением Аллаху, предпочитая использовать даже в этом святом служении достижения современной науки и техники, например, просто записывая на магнитофонную пленку свой голос, а затем прокручивая ее из репродукторов на башнях мечетей. Что делает необязательным даже их собственное присутствие во время этого священного ритуала. Как в мечети, так даже и в городе, коль скоро современные системы воспроизведения музыки и нужных звуков позволяют запускать соответствующую злобе дня и часа молитвы и обращения к правоверным всякий раз в нужное время и в урочный час.

Хотя бывают и курьезные исключения. Как было и в нашем случае, когда рано утром, ровно на следующий день после нашего приезда, за окнами на весь квартал раздался оглушительный, совершенно не человеческий и прямо даже какой-то инопланетный вопль, от которого повскакали с кроватей решительно все, включая даже тех, кто был на дежурстве и, как предполагается, все это время не спал. Не говоря уже о местном населении, более напоминавшем в тот момент обитателей разворошенного муравейника. Но все оказалось до прозаического просто. Кто-то по недосмотру включил усилитель на колонках репродукторов близлежащей мечети на полную громкость. И “глас Пророка единомерно поверг в ужас и друзей его и врагов”. Правда, потом все на небесах успокоилось и отрегулировалось, но от того еще более заметным стал возмущенный коллективный ропот всех правоверных, которых столь бесцеремонно беспокоящим образом внезапно извлекли из объятий сна, жен, мужей и Аллаха всевышнего, где они пребывали до наступления сего “клича небесного”.

Как впоследствии объясняли нам местные аборигены, - подобным образом представители местного неформального религиозного сообщества дают понять иностранцам, что их дни в Афганистане не вечны, что их здесь лишь терпят, и однажды им придется страну покинуть. А чтобы инсургенты к этому не привыкали и не утратили своего отношения к происходящему, местный мулла (всякий раз после этого извиняясь и ссылаясь на неполадки техники) устраивает подобные “утренники” по приезду особо важных представителей, комиссий, рабочих групп и прочих подобных компаний, которым случается проживать в деловом квартале, чтобы те сразу, с первых мгновений своего пребывания, осознали всю мощь и негодование исламского народа Афганистана, окружающего их в этой стране.

За тридцать лет в Афганистане не осталось почти ничего из воспоминаний о некогда весьма богато представленного здесь за целое десятилетие советского присутствия, а все то, что так или иначе еще с начала 50-х годов прошлого столетия строилось здесь “при помощи и содействии советского народа” (когда Афганистан, как и Болгарию с Монголией, считали лишь временно непризнанными республиками большого СССР) пришло в настолько плачевный упадок, что ничем не отличается от тех зданий и сооружений, возведенных здесь в равной степени как при помощи англичан, так и немцев и итальянцев, а также иных “колонистов”, стремившихся в разные периоды истории закрепиться в Афганистане. 

Это – все те же покрытые серой пылью дома с черными провалами оконных и дверных проемов, что особенно хорошо видно с высоты, находясь на одной из горных возвышенностей. Расположенных вокруг Кабула, когда весь город превращается в пыльный муравейник, зияющий ерными провалами точек входов и выходов, перемежающимися временами разноцветными лоскутными тряпками точек выгоревших на солнце тканей одежды местных аборигенов, тентов и навесов, натянутых через всю улицу, защищая прохожих и торговцев от вездесущего здесь безжалостного солнца. Один большой и пыльный оазис, расположенный, правда, не среди пустыни, а среди бесплодных гор, среди которых, с трудом продираясь сквозь городские кварталы находит свой путь в сторону полноводного в любое время года Инда река Кабул (речка “Кобылка Кабулка”, как называли ее за неспокойный нрав в годы СССР советские специалисты), очень бурная, шумная и разливистая весной, когда в афганских горах тают снег и лед, но почти полностью пересыхающая в летние месяцы от жары, уходя всеми своими водами в щели между сотнями тысяч устилающих ее дно круглых галечных камней, по которым в это время года деловито разгуливают в поисках какой-то, только одним им ведомой добычи или воды, сотни местных черных ворон, ничуть не боящихся присутствия человека даже в тех случаях, когда он зачем-то нагибается к земле. Там, где умирают реки, выживают люди. 

Повсюду кругом - пыль и рассыпающийся в эту пыль тлен, переносимые ветром с одного места на другое, не находящие себе нигде пристанища и не способные дать жизнь ничему даже в тех случаях, когда к этой земле прилагается труд рук сотен людей. А все, что когда-либо создавалось для того, чтобы возродить или вернуть жизнь этой земле, пустив на нее воду, скрывающуюся в ее недрах или с вершин гор, так благополучно и закончило свое существование вместе с авторами этих проектов, после их ухода, когда все вернулось на круги своя к извечно устоявшейся здесь веками формуле “Аллах – на небе, Саид-шах – на земле”. И обо всех попытках оцивилизовать Афганистан напоминают сегодня лишь растрескавшиеся от времени полосы покрытого ползучей колючкой советского армированного бетона с торчащими наружу кусками изогнутых взрывами армированных ферм, и бронированные коробки и проржавелые остовы вросшей в землю некогда подбитой, да так и не вывезенной отсюда советской военной техники, с которых снято решительно все, что могло представлять хотя бы какой-то коммерческий интерес для здешних обитателей, а все лишнее так и осталось стоять среди раскаленного камня, пыли и песка в качестве еще одного памятника в напоминание о бренности любых попыток человека покорить вечность.  

Увы, но за тридцать лет после ухода из разоренного войной Афганистана «сил советского присутствия» в лучшую сторону здесь не изменилось ровным счетом ничего, несмотря на все попытки западных стран, а где-то временами и России, хотя бы как-то повлиять на местное благополучие, сводившейся в итоге во все времена к формуле «наркотики в обмен на продовольствие». 

Собственно, ничего удивительного в этом нет. Ведь на поле боя редко когда вырастает что-то путное, даже если в итоге оно и остается за какой-то из участвующих в военном противостоянии сторон. Именно потому, что любое поле упорных и кровопролитных военных действий в итоге оказывается никому не нужным не только в силу утраты им какого-либо плодородия или зловещего напоминания о произошедших здесь событиях, но и в силу постоянно таящейся скрытой в нем опасности, - просто зарастая со временем сорной травой, становясь никому не нужной и заброшенной пустошью. Нечто подобное происходит и с целыми странами и регионами на нашей планете. Одним из которых и является вот уж много десятилетий Афганистан. И каким он и будет оставаться и дальше не знаю уже даже сколько столетий, пока очередные мировые центр силы не обратят внимание на этот некогда важный для всего Азиатского региона перекресток торговых и караванных путей, где встречались друг с другом дороги и купцы из самых разных уголков Европы и Азии. 

Из всего советского наследия или хотя бы чего-то, что напоминало бы о присутствии в Афганистане советских войск, мне встретился лишь один-единственный всеми забытый воинский памятник «пирамидка» с ржавой красной звездой, поставленный давным-давно уже ставшему усилиями времени и непогоды неизвестному военному водителю, - имя которого за числом лет полностью стерлось с проржавевшей чуть ли не насквозь мемориальной таблички, - погибшему еще в самом начале 80-х на серпантине непростой для вождения даже в летнее время года горной дороги, проходящей через перевал Саланг, по которой лютой снежной и дождливой зимой 1989 года из Афганистана своим нестройным ходом, пешком, или рыхлыми человеческими гроздьями облепив и без того перегруженные набитые под завязку офицерским «импортным барахлом» боевые машины пехоты и грузовики, уходили последние советские части прикрытия, перед которыми Партией и Правительством была поставлена задача любой ценой покинуть страну до 25 февраля, хотя до этого предполагалось полностью и организованно завершить вывод войск из Афганистана к началу осени 1988 года, в максимально комфортных для этого условиях. 

Уходя, командиры воинских частей получали от начальства строжайший приказ демонтировать или уничтожить все, что так или иначе касалось объектов воинской памяти в местах гибели советских военнослужащих, для чего из их составы выделялись специальные команды, занимавшиеся сносом и вывозом таких вот памятников и мемориалов. Чтобы они не стали объектом надругательства со стороны представителей «благодарного афганского народа» и душманов, которым предстояло вскоре окончательно захватить в стране власть. Удивительно, но именно на Саланге по чьему-то недосмотру сохранился один из таких вот покрытых давным-давно облупившейся и кусками слезающей с него на ветру масляной краской воинских памятников, - который в те месяцы «всеобщего вывода», вероятно, просто решили оставить «на потом», да так и в итоге и забыли о нем за хлопотами тотальной эвакуации, - и которому за прошедшие с момента вывода советских войск более тридцати лет не угрожало на афганской земле ровным счетом ничего, кроме стихий и изменчивой в этих местах погоды. По крайней мере, на него не покушались ни местные жители, ни душманы, ни даже талибы и прочие ревнители философско-религиозных истин, за прошедшие десятилетия уже давным-давно успевших забыть то, ради чего они воюют, кому служат, и что жизнь на этой планете существует еще и в форме мира, а не только в виде не прекращающейся войны, становящейся смыслом существования живущих ею людей. 

В Афганистане, куда ни бросишь взгляд, обязательно натолкнешься на красный огоньки маков, встречающихся в любое время года даже на самых внешне нисколько не пригодных для обитания любых представителей растительной жизни каменистых землях. Впрочем, маковые поля встречаются сегодня здесь и с чисто «сельскохозяйственной» целью. Мак здесь выращивают повсеместно. Маком здесь отмечаются границы владений и области разграничения смежных территорий. Мак здесь – источник дохода и … сигнал об опасности. И потому, даже в тех случаях, когда, как иногда кажется, ничего угрожающего в окружающей вас местности нет и не предвидится, никогда не следует заходить на маковые поля или в те области, где это растение представлено особенно широко. Например, у дорог или на пути к водным источникам. Стараясь двигаться аккуратно между кустиками этих растений и на основательном от ни удалении. 

Дело в том, что все без исключения такие от маковые делянки в этих местах … заминированы. Причем, мины и самодельные взрывные заряды здесь встречаются самые, что называется, интернациональные по географии происхождения и совершенно непредсказуемые по характеру своей конструкции. Причем, некоторые из них исправно «несут службу» еще со времен военного конфликта на этой территории с участием советских войск, хотя на смену таковым в изобилии приходят и новые, более современные «игрушки», относящиеся уже, скорее, технологически к «правнукам» и «правнучкам» своих «дедов» и «бабушек», которыми некогда в изобилии была усеяна здешняя земля. И точное расположение которых хорошо известно одним лишь местным аборигенам, которым принадлежит то или иное маковое поле, в то время как все остальные, кто решит поживиться чужим добром, рискуют остаться на нем навечно или в лучшем случае, оставить здесь какую-то из частей своего тела. Впрочем, противопехотных мин на каком-то из маковых полей или делянок может и не быть, но проверять это на своем личном опыте по понятным причинам здесь никто не берется. И это при том, что широко распространенная местная обувь, представляющая собой замечательную конструкцию в виде своеобразного аналога русских лаптей, но сплетенных не из древесного лыка или соломы, а из широких толстых кожаных полос, как ни странно, дает чуть ли не полный иммунитет от контактов с любыми минами нажимного действия, расставленными на маковых полях, взрыватели которых просто не срабатывают под ногой обутого в такой вот предмет гардероба человека. 

Впрочем, для Афганистана больше характерны даже не такие вот «плетенки», как называли их в годы присутствия здесь ограниченного советского воинского контингента, а самые обычные шлепанцы, которые в это стране носят в равной степени как самые богатые, так и самые бедные представители ее населения. И если бы речь шла о том, что в мире существует обувь, которая способна уравнивать людей по их имущественному и социальному статусу, то лучшего примера, чем Афганистан с его шлепанцами, было бы просто не найти. Тем более, что эта нехитрая и неказистая на вид обувь обладает главным достоинством, особенно ценящимся в этих местах, впрочем, как и в других странах Востока, - бесшумностью. Бесшумностью приходить и уходить, спокойно идти по улице и красться в ночи, идти по прибитой пыли уличных тротуаров или по каменным плитам высоких зданий и дворцов, - бесшумность появляться и исчезать, когда этого требует время, или, наоборот, тихо и не заметно не появляться, если вдруг где-то возникла угроза или опасность. 

Помимо шлепанцев, у здешних мусульман существует и иной атрибут гардероба, с которыми они не расстаются ни на этом свете, ни на любом последующем. Речь идет о знаменитых тюрбанах или чалмах, скручиваемых из семиметровых полотнищ какой-нибудь ткани, которая в наибольшей степени подходит статусу соответствующего мусульманина. Помимо того, что это матерчатое приспособление служит прекрасным средством и защитой от дневного зноя, оно является для мусульманина еще и погребальным саваном, в который его заворачивать после смерти и так хоронят. Подобно той самой Туринской плащанице, об истоках недостоверности происхождения которой до сих пор не прекращаются споры у не особенно занятых серьезной работой ученых всего мира. В Афганистане на этот предмет существует и свое важное дополнение. Все, что правоверный мусульманин может спрятать или унести в складках своего тюрбана, не может быть у него отобрано, т.к. принадлежит Аллаху. Чем и пользуются здешние контрабандисты, превращая свернутые в несколько колец полотняные холстины у себя на голове в самые настоящие дворцы и замки из материи. В такой ситуации важно лишь, чтобы чалма случайно не свалилась на землю. Ну, или чтобы шея ее обладателя так же случайно не сломалась под ее весом. Хотя, как рассказывают, существуют и такие местные мастера, что проносят на своих тщедушных головах до пятидесяти килограммов различных «грузов», маскируя их шелковыми тканями и ее складками. Как говорится, - на что только ни пойдешь ради наживы ! 

Собственно, нечто, полностью подобное тому, что проделывают со своими маковыми полями афганцы, практиковалось всегда и в Закавказье, с момента объявления местными республиками самостоятельности и иных форм территориально-политической независимости, - как это весьма наглядно показывают нынешние события в Нагорном Карабахе, когда такие же вот маковые поля, в изобилии выращивавшиеся тамошними «наркобаронами», бывают буквально начинены минами, - лучше всяких сторожей охраняющими их растительные богатства от посягательств конкурентов. И когда главную опасность для находящихся в тех краях людей представляют не вооруженные «представители оппозиции», а устанавливаемые ими «сторожевые мины».

По этой же самой причине Афганистан часто называют «страной маков», что во всех смыслах является правдой. Это, пожалуй, единственное растение, которое хотя и является сорным, но все-таки способно вырасти на здешних аридных и бесплодных землях без какого-либо участия человека, принося, тем не менее, ему от этого значительные прибыли. Гораздо больше чем зерно, овощи и даже фрукты, которыми переполнены здешние базары, но которые выгоднее оказывается привозить сегодня откуда-то издалека, ибо как в республиках Средней Азии в СССР повсюду царил «Его Величество Хлопок», так и в Афганистане сегодня чудаками (часто по этой причине сгоняемыми со своей земли) считаются люди, не выращивающие даже на том клочке земли, который считается здесь за подсобную территорию рядом с домом, «Его Величество Мак», правильный сбор «зелья» с плантаций которого способен не просто прокормить большую семью, но и обеспечить ее годовое благополучие даже на самой крохотной для ее проживания территории. Коль скоро именно наркотики-опиаты во всех возможных формах их переработки или в виде «полуфабрикатов» являются сегодня главной «экспортной культурой» страны и источником ее международного дохода, за который с остервенением бьются между собой в равной степени как здешние князьки, так и пришлые из-за гор бандиты или конкуренты из соседних долин, арбитрами между которыми выступали до недавнего времени представители войск Коалиции, воюющих в этих местах то на стороне одних крупных и влиятельных кланов и групп племен, то переходя «на службу» к другим местным «феодалам», с которыми в данный момент высокому начальству в Вашингтоне или в Брюсселе случается договориться о «взаимовыгодном сотрудничестве». Выступая в роли не столько частей регулярной армии своих стран, сколько самых обычных наемников, выполняющих не только заключаемые с ними контракты, но которые еще и никогда не прочь подзаработать на стороне, если для этого предоставляется случай.

Впрочем, покинуть тот или иной оказавшийся для них слишком уж негостеприимным уголок планеты они тоже спешат обычно в первую очередь. Нисколько не заботясь о тех людях, которые, подобно прилипалам и «рыбам-лоцманам» в изобилии немедленно появляются и в изобилии разводятся и разрастаются вокруг всего того, что связано с иностранными деньгами и хранящимися на тех или иных иностранных объектах присутствия ценностями, всячески предлагая свои услуги в любом своем качестве. Лишь бы, что называется, взяли на содержание. Все житейские события и ценности можно взвесить лишь на весах времени. Правда, словно самые твердые камни гор, выдерживает испытание временем.

Так было и во времена существования и присутствия здесь СССР, когда подобным образом от некогда великой державы кормилась вся здешняя страна, так происходило до недавнего времени в этих местах и сегодня, с той лишь разницей, что главными «кормушками» становились иностранные военные базы, международные центры, посольства, а также различные реализуемые здесь гуманитарные проекты, средства на которые выделялись совершенно астрономически немалые, но итог вложения которых в бесплодную афганскую землю дальше упомянутых выше заросших пустынной колючкой обломков советского железобетона и новых маковых полей ничем иным за все годы, прошедшие с момента начала присутствия здесь иностранных воинских контингентов, все никак не знаменовался. Аналогичным образом это продолжилось уже при новых «хозяевах» здешней жизни, которые теперь спешно покидают Афганистан, бросая все, что не могут увезти или иным образом забрать с собой.

Характерным примером происходящего были несколько складов военного имущества на военных база в войск Коалиции в Кабуле и в Джелалабаде, столице провинции Нангехар. Местные служащие этих складов, встречая нас, только разводили руками, понимая, что мы – не те европейцы, с которыми они служили здесь последние десятилетия, исполняя роль кладовщиков и прапорщиков, и которое просто несколько дней вдруг все разом взяли и … не пришли на работу. Никого не предупредив. Просто исчезнув всей воинской частью. Оставив все «как есть». Ведь даже в теории хорошо понятно, что военное имущество полагается кому-то передавать или вывозить в том случае, если оно представляет опасность. Здесь же местные военные просто … ушли. Не оставив даже записки с адресом, куда следует слать новогодние поздравления. Оставив все на усмотрение и на попечение местных представителей власти и примкнувших к ним за эти годы афганских военных.  

А ведь чего там только ни было на тех складах ! Причем, в совершенно свободном и нисколько и по сути никем не охраняемом доступе ! Находясь там, я совершенно конкретно боролся с искушением прихватить с собой в дипломатический багаж и провезти затем в Европу хотя бы парочку горячо мной любимых «детских» изделий из числа продукции фирмы «Беретта», легко умещающихся в центре ладони, - при всем при том, что каждая из таких вот крошечных пистолетных малюток способна шестью выстрелами в обычном или в автоматическом режиме стрельбы наделать в человеческом теле или в каком-нибудь опасном животном дырок размером с грецкий орех. Тем более, что помимо пистолетов там были и автоматические винтовки, и пулеметы, и взрывчатка и все остальное, «что только душа террориста пожелает». В дополнение к любого рода военной амуниции, электронике, деловым и военным аксессуарам и всему тому, без чего западная армия воевать просто не может. И все это оказалось брошено. Или, вернее, «передаче преемникам» не подлежало. А значит, что в непродолжительном времени все это так или иначе окажется на местных рынках или будет вывезено караванами в другие уголки страны или попадает по сходным ценам за рубеж. Коль скоро «сменщиков» в лице представителей сил западной Коалиции мы за все время пребывание в этих населенных пунктах, так и не дождались, а на честность местных «прапорщиков» по понятным причинам рассчитывать можно было с той же степенью уверенности, как и прапорщиков армянских, грузинских, азербайджанских или даже украинских в советский период истории нашей страны. Тащивших решительно все, что только попадалось им под руку «по армейской линии». Что, увы, не исключало для нас необходимости лишь смотреть на все нас окружавшее, не пытаясь, что называется, непосредственно приложить ко всему этому руку. Даже принимая во внимание, что сами кладовщики были отнюдь не против поделиться с нами за некоторое вознаграждение «товаров из своего дукана», да еще и тем более в пользу столь неожиданно затесавшегося в стан европейцев «рафика» (пер. – «русский», «товарищ»). Увы, но служебный паспорт все-таки к чему-то нас всех да обязывает. Несмотря даже на все искушения стран гостеприимного пребывания. Однако сама идея о том, что вот так вот можно просто уйти, бросив абсолютно все на месте, без охраны и сохранности, - да еще и в воюющем государстве, - вот это для меня так и осталось загадкой в этой поездке на все времена. Впрочем, с точки зрения сугубо американского тезиса о том, что «когда у каждого мужчины в семье будет оружие, можно будет утверждать, что в стране победила демократия», - такое положение вещей удивлять никого не должно.   

Без изменений остались и скотоводческие нравы афганской столицы. Здесь нет ровным счетом ничего удивительного в том, что бы даже в самый неурочный час-пик встретить на улице стадо овец, перегоняемых пастухом по одному только ему ведомому маршруту через весь город. Поток которых неспешно течет через весь город, включая и его центральную часть, причем, всякий раз создается ощущение, что и пастухи, и овцы идут в нужном направлении своей собственной дороги,  пути их только лишь совпадают на то время, пока они находятся вместе, проходя через городские кварталы. Или группа верблюдов, караван которых направляется опять же таки через весь город к рынку, везя на продажу товар, привезенный в страну из Пакистана или из Индии. Делая при этом настолько причудливый маршрут, словно животные двигаются где-нибудь в пустынях по пути с только им одним ведомой оптимальной дальностью маршрута, не имеющего ровным счетом ничего общего с кратчайшим расстоянием между двумя точками на географической карте. В Афганистане все овцы – черного цвета. Если среди них появляется хотя бы одно животное белого цвета, то это предвещает беду или смерть кого-то из членов семьи или близких к ней людей. Белый цвет в исламе – цвет траура. Равно как и зеленый цвет – цвет зелени травы, удачи или оазиса в пустыне, а желтый – цвет траура, неудачи и увядающей природы. Впрочем, в серых горах, населенных нуристанцами, можно наблюдать и другую картину. В них овцы имеют исключительно белую окраску шерсти. Или и того интереснее, - на одной половине ущелья или горной долины овцы имеют шерсть строго белого цвета, а на другой – строго черного. Равно как и население там одевается поэтому, соответственно, в одежды только белого или только черного цветов. Не к соседям же идти за материалом другой окраски и выделки ? В любом случае, овец «не профильного» цвета в Нуристане обменивают друг на друга, чтобы в их стадах, как в хорошей ткани, не было выделяющихся пятен, - черного или белого и цветов.  

Отдельной строкой маршрута в этот раз у нас значился Бадахшан, где нам предстояло лицезреть остатки взорванной еще в 90-е годы талибами советской ирригационной системы, на восстановление которой Евросоюзом были потрачены серьезные средства, но которые,  подобно большинству афганских рек, явно бесследно ушли в песок и камень пустыни, так и не влившись в какие-то другие, более существенные и внушительные водные артерии и не оставив после себя ровным счетом никаких следов. Нет, возражений нет, - восстановление данной систем велось. И велось весьма активно … до тех пор, пока кому-то вновь не пришло в голову привести ее в негодность путем использования динамита или иных, более подходящих случаю взрывчатых веществ. Так что итоговый знаменатель сегодняшнего дня о данному строительству равнялся примерно тому же значению, с которого все и начиналось. За вычетом, разумеется, потраченных денег и всего того из имущества, что с этих «вновь обретенных развалин» было разворовано уже впоследствии.

Однако для меня Бадахшан и его столица Файзабад были памятны не только своими ирригационными сооружениями, сколько своей необычной даже для здешних мест армейской гауптвахтой, в точном образчике которой в летнее время года впоследствии, до окончания срока службы, мне как-то случилось отбывать присужденное мне наказание. 

Применялись такие вот «объекты» в армейских условиях для усмирения особенно строптивых лиц, да еще и в условиях отсутствия каких-либо подходящих для данных целей строений, и представляли собой по сути один широкий и буквально до санитарного состояния выметенный плац (с небольшим, чисто украинским на вид чисто выбеленным и хорошо отштукатуренным домиком-хаткой, в которым обитали одной дружной семьей начальник гауптвахты, старший прапорщик со звучной фамилией Крендель, его помощник и пара несменяемых дневальных, служивших попутно еще и в качестве повара и денщика), в изобилии произвольным образом покрытый расстеленными на нем старыми армейскими одеялами, кусками «железки» и деревянными трапами. Для каждого постороннего лица это место представляло собой полнейшую загадку. Но лишь до того момента, пока «хозяин губы», - от доброй воли которого зависела жизнь, душевное здоровье или смерть каждого содержавшегося на ней штрафника или арестанта, - не приподнимал за край какое-нибудь из этих странных для армейского плаца «покрытий». Когда все сразу становилось ясно и понятно. 

Дело в том, что под каждым таким вот «покрывалом» располагалась глубокая вертикально вырытая в каменистом грунте яма-зиндан со скошенными внутрь стенами, - глубиной где-то под два с половиной метра, чтобы из нее нельзя было выбраться, даже помогая друг-другу, - рассчитанная, - в зависимости от усмотрения начальства, - как на одного, так и на нескольких арестантов. Которым предлагалось проводить в ней все время отведенного им командованием наказания, - исцарапывая в итоге в кровь, срывая ногти и часто раздирая мясо чуть ли не до костей руки и ноги (т.к. в такие камеры-зинданы сажали босиком) в тщетных попытках если и выбраться наружу, то хотя бы добраться до верха, где воздух был посвежее. Практически все такие одиночные зинданы были стоячими, т.е. в них нельзя было даже присесть, слегка согнув ноги, и спать тоже приходилось стоя. Но хуже всего было, когда в такую вот одиночную щель запихивали сразу двоих арестантов, заставляя их стоять так сутками друг напротив друга, впритык, часто не имея возможности даже пошевелиться. Разумеется, справляя все большие и малые физиологические необходимости строго под себя или друг на друга. Коль скоро на благодатной афганской жаре все «подсыхало и утаптывалось» без следа в течение сорока минут. Минуя разумеется, те специфические ароматы, которые все это время наполняли такой вот зиндан. 

В исключительных случаях, отдельных, не особенно ретивых и «борзых» арестантов сажали в большие, общие зинданы, рассчитанные на прием четырех-пяти человек, и в которых можно было даже спать лежа (оказавшись там в единственном числе), свернувшись калачиком и лишь слегка поджав ноги, - не особенно задумываясь при этом о содержании того «праха человеческого», на котором приходилось это делать. Тем более, что в такие вот зинданы часто заползали, ища убежища и тени, полусонные на жаре змеи, скорпионы, песчаные пауки, многоножки и иная афганская живность (а то ее даже специально, забавы и развлечения ради, туда подпускало начальство или его денщики), появление которой всякий раз по ночам вызывало у человеческой части тамошних обитателей самый настоящий шок, граничащий с умопомешательством, когда лучшим выходом из положения было просто стоять, закрыв глаза и почти не дыша, стоически ощущая, как у тебя по голове или за шиворотом кто-то неторопливо перебирает многочисленными лапами или змеится в поисках наиболее пригодного для ночной стоянки места. Хуже всего было с мышами, которые тоже иногда проваливались вниз, но были настолько проворными и кусачими, что выпроваживание их наружу или уничтожение превращалось в самую настоящую муку, тем более, что считалось, что решительно все местные грызуны переносят бешенство и прочие подобные ему болезни, и потому укусов их боялись даже больше, чем аналогичных контактов со змеями. 

В зависимости от личного отношения начальства, зинданы на этой гауптвахте были «сквозными», «темными» или «душными», причем, сочетаться одно с другим могло самым произвольным и легко меняемым образом и достигалось за счет того, чем закрывали каждую конкретную яму. Если это был кусок раскаленной на солнце металлической аэродромной «железки», почти не пропускавшей воздух, то зиндан становился «душным» (т.к. находящийся в нем солдат, подобно пребыванию в сухой бане, буквально высыхал от обезвоживани), если сверху укладывалось одеяло, то «темным» (к концу пребывания внутри, в кромешной темноте, человек мечтал хотя бы о лучике солнца), а если крышка деревянного трапа, то – «сквозным», самым комфортным для обитания в нем арестантов, хорошо пропускавшим и воздух и свет. В отдельных случаях крышки не закрывали, что считалось либо признаком особо хорошего отношения начальства или, наоборот, делалось с намеком на то, что внутрь такой вот рукотворной ямы ночью может кто-нибудь случайно или намеренным образом заползти. И тогда зиндан становился «зоопарком».

Иногда, ради мести, в зиндан подсыпали порошок хлорки или подливали хлорный раствор или концентрированную мочу. Разумеется, - исключительно для целей дезинфекции и дезинсекции, - как в отсутствие внутри арестантов, которых туда тут же затем сажали, так и при наличии в нем оных. После чего даже самые строптивые смутьяны и «герои войны» становились в этих ямах просто на диво спокойными, готовыми абсолютно на все и до полного идиотизма дисциплинированными. 

Степень означенного идиотизма, как и соответствующая «зрелость» того или иного арестанта на уровень готовности исполнить по указанию начальства решительно все, что он попросит определялось процедурой утренней и вечерней «спевки», когда обитателям ям, - перед тем, как спустить им вниз для оправки ведро или патронный цинк с едой и водой, - предлагалось в торжественной обстановке исполнить гимн СССР, а затем еще и хоровую молитву в честь старшего прапорщика Кренделя, «дарующего по милости своей свет, пищу, воду, воздух» и все то прочее, в чем так нуждались сидевшие в каменных мешках и уже к концу первых суток пребывания в них до безумия озверевшие солдаты. Тем, кто орал (или был еще в состоянии это делать) громче всех, полагались милостивые «гешефты» от начальства. Тем же, кто вторил им едва-едва, после выяснения причины их нерадивости на предмет того, живы они там еще или уже нет, а заодно и не сошли ли и уже с ума, полагались взыскания путем перевода на более тяжелый режим пребывания или лишения порции воды. Или, наоборот, пить давали сразу и много, а затем … не приносили (или просто «забывая» ту или иную яму) ведро для опорожнения, усугубляя дополнительным эффектом переполненного бензобака пребывания в заключении военнослужащих. Или, как и в тюремных вагонах в СССР, давали круто посоленную рыбу или очень сладкую пищу  виде куска солдатского черного хлеба с сахаром, что только усугубляло жажду. Да мало ли еще было способов оперативного перевоспитания, практиковавшихся в подобных вот местах в зонах «повышенной боевой ответственности» ?     
Стоит ли говорить, что содержавшиеся здесь солдаты отбывали любого рода трудовые и обеспечительные повинности по уборке плаца и помещений, сбору и выносу отбросов, работы на кухне и т.д. с совершенно и на диво не слыханным для солдат всех сроков службы энтузиазмом, старанием и покорностью, поскольку это гарантировало им максимально возможную в данных условиях возможность … просто подышать чистым воздухом. Перегретым до дрожащего марева, насыщенным асфальтовыми испарениями и пылью, втекающего в легкие подобно какой-то студенистой жидкости, но … чистым. А не тем, которым им предстояло дышать в зинданах вплоть до конца отбытия ими положенного срока наказания. 

Впрочем, особо отличившимся в поведении, интеллигентам, а также лицам, хорошо игравшим в шахматы, - бывших главным увлечением персонала гауптвахты, - допускались и поблажки. В частности, тем, кому удавалось выиграть в шахматы у самого старшего прапорщика Кренделя, бывшего большим мастером шахматных интриг. Или тем, кто умел рассказывать интересные истории. В роли современных исполнителей сказок «1001-й ночи». В том числе и на запрещенные в СССР по идеологическим соображениям темы. И их в этом случае оставляли ночевать наверху, прямо на затверделой до состояния бетона глине выжженного солнцем двора «губы», предварительно одев им на шею металлический ошейник с замком и … посадив на цепь. Так сказать, сторожить вход на гауптвахту, выступая в роли караульной собаки, - территория которой в обычных условиях была ничем не огорожена, но куда никогда не посягали ни моджахеды, ни кто-либо еще из военнослужащих Царандоя или местных жителей, считавших это место проклятым Аллахом, так что оставленный таким образом без присмотра боец, спавший, положив голову на ступеньку ведущий в дом лестницы, перегородив дорогу своей цепью, ровным счетом ничем не рисковал. Если разумеется, не пропускал попыток неких земляков облегчить участь своих сотоварищей и подкинуть им ночь в зинданы что-нибудь из воды и пищи, помочь выбраться наружу, а заодно и откинуть до утра закрывающие их крышки, чтобы тем было чем подышать. За что его объективно утром ждала жестокая расправа, дополнительный срок, и помещение на самый жесткий режим зинданного содержания. Коль скоро, - раз уж назвавшись или будучи назначенным караульной собакой, - будь любезен и нести ее обязанности тоже.   

Таких солдат на гауптвахте по старинной германской традиции называли «заррингами», - от слова «зар», что значило в переводе «железный ошейник» (или «носящий железный ошейник человек», т.е. раб), который одевали на шею в юго-западных землях Германии евреям, «живым мертвым» или купленным рабам, принадлежавшим тому или иному господину, имя которого выбивалось на таком вот скованным заклепкой вокруг шеи железном кольце, собранном из двух половинок, к которому часто за кольцо крепилась цепь. 

Была у местного «хозяина» и другая знаменитая на весь Афганистан сторона его совершенно миролюбивой (в обычных условиях жизни) натуры. Дело в том, что он считался знатоком всякого рода экзотических способов принуждения тех или иных несговорчивых лиц к сотрудничеству и к даче нужных показаний. Иными словами, был коллекционером ... пыток. Коль скоро постоянно выяснялось, что такие хорошо эффективные и проверенные на европейцах способы допросов, как подтачивание зубов слесарным напильником или электрошок, постоянно давали осечки и совершенно не действовали на фанатичных и насквозь пропитанных наркотиками душманов и прочих ревнителей веры, заставить говорить которых можно было только лишь самым нечеловеческим образом. Одним из которых в исполнении старшего прапорщика Кренделя был фокус с хищным степным пауком-птицеедом, внешне очень сильно напоминавшим тарантула, которого он предлагал использовать при показательных допросах пленных моджахедов. Для чего та или иная несговорчивая жертва обездвиживалась, лежа на скамейке, при помощи лейкопластыря ей задирались и фиксировали веки на одном глазу, во впадину которого затем аккуратно наливался чистый жидкий яичный белок. После чего на лицо человека ставилась небольшая плетеная клетка, в которой содержался голодный паук и у которой в сторону отодвигалось дно, а насекомое оказывалось прямо на лице у жертвы. Паук вскоре обнаруживал лакомство в видя яичного белка, с энтузиазмом принимался за еду, увлекался … и выедал орущему от боли и ужаса человеку в итоге весь глаз. На все это действие в это же самое время смотрели другие пленные, которые по понятным причинам даже из страха перед гневом Аллаха на том свете подобной участи для себя при этой жизни не желали, и потому рассказывали решительно все, что было им известно даже о том, о чем их не спрашивали.       

К счастью, ни от самой гауптвахты, ни от ее обитателей, равно как и от самого места ее нахождения, в наши дни уже ничего не осталось. Кроме, разве что, моей памяти. Там теперь царил небольшой, но от того не менее шумный и пестрый афганский рынок, а все столь хорошо памятные мне зинданы были засыпаны и на их месте высились причудливые лавки-дуканы, - а если какие-то из них и использовались еще торговцами, то совсем по-другому, вполне конкретному рыночному назначению. Что, впрочем, может быть, и к лучшему, т.к. не все то что, хранит в себе история, бывает достойным того, чтобы в той или иной истории упоминать. 

****

А потом – с пыльного аэродрома Кабула мы возвращались обратно в Старый Свет. Унося с собой чувство, что пробыли в Афганистане целую вечность, и что вернувшись в Европу, мы не увидим и не узнаем там ровным счетом уже ничего знакомого и привычного, - настолько, как нам казалось, изменился весь мир за те две недели нашего отсутствия. Тем более, что в нынешних условиях перелетов с постоянными пересадками в самых разных аэропортах планеты, - когда даже дорога из Центральной Азии в Центр Европы превращается в самое настоящее в географическом смысле путешествие по воздуху с почти что целым десятком перевалочных пунктов и промежуточных станций в виде транзитных аэропортов, в гулких от безлюдья залах ожидания которых приходится проводить зачастую весьма продолжительное время в ожидании следующего в нужном попутном направлении самолета, - такое понятие как пространство и время полностью стирается, и всякий вовлеченный в их круговорот человек в какой-то момент вдруг понимает, что он лишь обреченно следует раз предложенному ему маршруту, и что делать это он должен безо всяких задних мыслей и вопросов, если все-таки желает в обозначенное на последнем отрывном корешке «контрольной книжки» авиационных билетов время прибыть именно в то самое место, где он собирается оказаться, а не куда-либо еще, застряв самым неожиданным образом где-нибудь между пространством и временем в совершенно ему неизвестной точке нашей планеты, да еще и в самый неподходящий для этого час. Да еще и всем своим видом вызывая явное удивление оказавшихся там в это время суток людей.  

Так что не было ровным счетом ничего удивительного и уже впоследствии, - в той весьма подозрительной и неоднозначной по своему нездоровому любопытству реакции на нас посторонних людей, полиции и персонала промежуточных и уже сугубо европейских аэропортов, городов и прочих «центров цивилизации», когда мы возвращались назад после полутора недель пребывания в том непрерывно воюющем уже без малого сорок лет уголке нашей планеты, каким является Афганистан. 

Дело в том, что абсолютно любые представители светлокожих европейских народов, - пусть даже и самых мирных и не военных профессий, - уже через несколько дней пребывания в каком-нибудь воюющем в данный момент государстве приобретают характерную для солдат и офицеров присутствующих там воинских контингентов слегка раскачивающуюся походку, передвигаясь по улицам вразвалку, - которую в прошлые времена назвали бы «морской», т.к. она неизменно выдавала уже подсознательно привыкших к качке моряков, - но которую немедленно почему-то приобретают и сухопутные представители «погонистого племени», а также гражданским лицам, случись лишь им одеть военную форменную одежду или некий ее служебный аналог. 

Тем более, это касается и «не военных специалистов», стоит лишь им поменять свои привычные офисные костюмы, обувь и рубашки с галстуками на нечто подобное, «колониального пошива», - пусть и менее представительное, но значительно больше подходящее суровым реалиям того места, где им приходится в тот или иной момент оказываться по делам работы или службы, чтобы не выделяться, привлекая ненужное любопытство снайперов (или просто скучающих от безделья обладателей дальнобойных винтовок), из общей серо-зеленой или закамуфлированной под все цвета радуги массы людей «цвета хаки». 

И в особенности, в тех случаях, когда им в какой-то момент приходит время вновь надеть эти самые костюмы для путешествия обратно, при переезде или возвращении из «буша» джунглей, пустынь или безжизненных гор в некое более цивилизованное их статусу сообщество. Когда даже самые выдающиеся чудеса мирового офисного гардероба на их плечах совершенно непонятным образом вдруг начинают висеть как на манекенах, всем своим видом выдавая в своих плечистых, прямоспинных и поджаро-подтянутых (со втянутыми животами) обладателях (рацион местной пищи во время загранкомандировок в экзотические страны всегда лучше всего бывает сократить до минимума, обрекая себя на разгрузочную диету во избежание самых причудливых инфекций) неких субъектов, которые … выдают себя за кого-то другого. 
В данном случае, - за гражданских лиц. Будучи лицами … явно и сугубо военными. А еще точнее, - опытными наемниками, возвращавшимися домой после истечения очередного срока контракта и решивших … приодеться по последней гражданской моде в каком-нибудь из встретившихся им по пути «престижных» уличных магазинов. Как это повелось и закрепилось в памяти самых разных представителей т.н. «бывших колониальных народов» еще со времен их борьбы за независимость, когда такого вот рода «археологи» и «натуралисты», - как в те годы именовали наемников и прочих «солдат удачи», - целыми отрядами безошибочно выделялись всем напоказ даже из самых пестрых и многообразных толп гражданских обывателей. 

По крайней мере, видя в нашем лице людей с характерным слоем въевшейся в кожу желтой грязи и «ржавым» загаром, - аккуратно по локоть закатанных рукавов рубашек «сброшенной» военной формы, - с кирпично-красными «масками» загоревших лишь в своей верхней части лиц, нижняя область которых так и продолжала у них оставаться девственно белой (из-за сбритых, весьма популярных у наемников усов и бород, делающих кожу людей недосягаемой даже для лучей самого яркого солнца), с красными, светящимися в темноте из-за обилия расширившихся сосудов глазами (даже, если вы не курите по месту пребывания гашиш или опиум, занятие чем немедленно приводит к «красноглазию»), со стрижками «боксом» (во избежание близких контактов с очень докучливыми в своей дружелюбности в местах пребывания людей насекомыми), с обтесанными ветром обветренными скулами до желтизны пергаментной «кожи морды лица», идущих свободным строем характерной раскачивающейся «морской» походкой в явно совершенно или почти что совершенно новых на вид непривычных им гражданских костюмах и ботинках, да еще и улыбающихся во весь рот характерными коричнево-красными зубами (из-за избытка в воде железа, эмаль зубов всех без исключения местных жителей и любых посторонних для этой страны людей, - пусть даже и незначительное время побывавших в Афганистане, - приобретает такой характерный оттенок), цвет которых не в состоянии изменить даже полоскание концентрированной технической перекисью водорода, - так вот, видя все это, пассажиры и персонал безошибочно, весьма опасливо и с понимающе-многозначительным выражением лиц определяют в вас вовсе не туристов (или неких деловых и государственных мужей), а именно представителей запретной касты наемников, возвращающихся «на континент» со своих темных дел. Коль скоро, в отличие от наемных специалистов, кадровые военные путешествуют по миру всегда и исключительно в форме и при полном параде, т.к. скрывать им нечего. 

Ну, а в дополнение к этому, каждый жандарм или полицейский считают своим непреложным долгом проверить у вас документы, рассматривая как потенциальных диверсантов, дезертиров и  иных нарушителей общественного правопорядка, попутно выясняя за этим занятием вопросы и причины вашего пребывания за рубежом, а заодно и того, как складывающаяся там обстановка скажется (по вашему мнению) на биржевом курсе акций или на облигациях той или иной компании, в которую он недавно вложил свои премиальные сбережения. После чего вы расходитесь с ними совершенными друзьями, иногда даже угостив друг-друга (при наличии свободного времени, разумеется) чашечкой кофе или рюмкой коньяка (что не возбраняется делать время от времени представителям закона в развитых странах). 

А что уж говорить о кадровых военных, с которыми вы, например, встречаетесь по возвращении в «цивилизованный мир» на улицах таких городов как Париж, Брюссель, Амстердам, Лондон или Страсбург, где они несут патрульную службу в целях предотвращения возможных беспорядков ! 

Вас «безошибочно» выделяют из толпы «коллеги по оружию» (кстати, в Москве с этим явный пробел !), после чего, - стоит вам пристроиться где-то с чашечкой кофе, зайти, фланируя, в бар или остановиться у газетного киоска по какому-то неотложному делу, - как все их патрулирование будет происходить исключительно вокруг вас, да еще и с целью сугубо практического обмена опытом и свежей информацией между «братьями по оружию», к категории которых они вас тут же с первого взгляда отнесут, несмотря на все ваши отчаянные заявления о том, что вы – сугубо гражданский специалист. Делая это с тем сугубо военным выражением лиц и мудрых глаз, за которым скрывается присущее только этой человеческой касте в развитых странах мира понимание вопросов необходимости соблюдения военной тайны, неразглашения режима секретности, бдительности, работы под гражданским прикрытием и всего прочего, что объясняет то, как и почему люди в их глазах безошибочно военные (в данном случае, - в вашем лице), да еще и явно только что вернувшиеся из зоны боевых действий, вынуждены ходить по городским улицам в гражданской одежде. 

Причем, последнее в известной степени бывает хорошо еще и тем, что на все то время, пока с вас не сойдут характерные «признаки наемничества», вы получаете полный иммунитет от любого рода уличных хулиганов и представителей криминальных этнических сообществ, испытывающих какой-то прямо-таки патологический страх перед наемниками, выражающийся в том, что они буквально выскакивают из небольших баров, кафе или уличных ресторанчиков на улицу, стоит лишь вам зайти внутрь, - вне зависимости от того, сколько их там до этого численно скопилось. Даже при всем при том, что вы не проявляете ровным счетом никаких агрессивных намерений. Не говоря уже о том, чтобы уступить вам дорогу на улице даже в районе своего этнического доминирования. Впрочем, - это уже детали быта современной цивилизации, которые, тем не менее, нужно знать и использовать в тех случаях, когда это бывает полезным, - нисколько не обременяя себя при этом какими-то дополнительными тратами времени, сил и денег, как если бы вы действительно были настоящими «археологами», какими вас воспринимают окружающие нелицеприятные … лица, и все происходящее вокруг не имело бы по отношению к вам никакого значения, иначе как если бы вас действительно больше интересовали бы не черепки древней посуды, а черепа дальних потомков ее далеких исторических обладателей. 

Николай Ю.Романов

Кабул-Кандагар-Файзабад-Кундуз-Кабул-Брюссель, Май 2021 года
----